Life File.

Переехал — сюда. Пояснения — тут.
Все желающие френдят здесь.

Шлёп. Хршшш. Шлёп. Хршшш. Шлёп.

Солцне, море, небо, пляж.

Шлёп. Хршшш. Шлёп. Хршшш. Шлёп.

Ноги, следы, волны. Рисуют бесконечность девичьи пятки по мокрому песку.

Шлёп. Хршшш. Шлёп. Хршшш. Шлёп.

Солнышшшко, небушшшко, девушшшка.

Шлёп. Хршшш. Шлёп. Хршшш. Шлёп.

Шиссснь. В каждом шшшаге. Девушшшки.

Шлёп. Хршшш. Шлёп. Хршшш. Шлёп.

Город, голод, проулок.

Шлёп. Хршшш. Шлёп. Хршшш. Шлёп.

Шшшины, подошшшвы, лушшшы.

Шлёп. Хршшш. Шлёп. Хршшш. Шлёп.

Юношшша. Шшша. Тишшше. Порошшшок.

Шлёп. Хршшш. Шлёп. Хршшш. Шлёп.

Каждый слог с ударом сердца. Каждый звук с предвдохом. Ге ро ин.

Шлёп. Хршшш. Шлёп. Хршшш. Шлёп.

Геро in, Леандро out,

Шлёп. Хршшш. Шлёп. Хршшш. Шлёп.

Разлошшшение. Опустошшшение. Грешшшение. В кашшшдой улыбке его рук.

Шлёп. Хршшш. Шлёп. Хршшш. Шлёп.

Через время. Через дома. Через свет ночника. Я слышу только одно:

Шлёп. Хршшш. Шлёп. Хршшш. Шлёп.

Они идут в разные. Чтобы быть рядом.

Шлёп. Хршшш. Шлёп. Хршшш. Шлёп.

... (жирное многоточие)

В соседнем подъезде моего дома живет дед. Старый, седой как лунь, постоянно заросший многодневной седой же щетиной. Совершенно слепой. И как-то особенно - знаете, с некоторыми так бывает - по-старчески уродливый. Но совершенно безобидный. Даже маленькие дети его не боятся.

Он живет не один. В его квартире живут так-же его дочь, ее муж и двое их детей. Не маленьких.

Ох, что это я, на самом деле дед в своей квартире не живет. Он там только спит, да и то не всегда. На самом деле дед живет под подъездом, на улице. Да. Ходит целый день туда-сюда вдоль дома, или сидит на лавочке. Но в основном - ходит. Туда-сюда. Справляет естественную нужду, уж простите за эти подробности, тоже на улице. В парке, неподалеку. Но никогда, НИ-КО-Г-ДА, не делает этого в подъезде или рядом с оным. Культурный он, дед этот. И тихий. Ни к кому не пристает, не ворчит, не возмущается, просто ходит или сидит. Он ведь умеет говорить, я сам слышал. Но, почему-то, предпочитает молчать. Хм, скажете вы, мразматик старый, что с него взять? Нечего. Квартира вот была, но ее уже взяли. Дочь, ага.

Неплохая квартирка, трехкомнатная. Дед вот только. Сука. Никак не сдохнет. Ну как ни старайся - живет и все тут. А заебал. Как же заебал. То корми его, то обстирывай, то на рожу его смотри противную... Ну кто такое вытерпит? Их ведь и так в семье четверо, а тут дед этот еще. Совершенно в общую картину не вписывается. Прямо даже гостей стыдно в свой дом позвать из-за него.

- Пойди погуляй, дедушка. И попробуй только вернуться до того, как я тебя позову.

И дед гуляет. Туда-сюда. Всегда один. Всегда в темноте. Всегда молча. Он уже просто-таки стал неотъемлемой частью двора. Он, и робкий стук его трости. Неотъемлемой, обыденной, неприметной частью двора. Вот так.

Вы только не подумайте что я пишу о том, какой я сердобольный и как один его жалел, а все остальные - сволочи. Нет. Я, как и все, привык к этому деду. Я, страшно сказать, его даже не замечал. До тех пор, пока как-то раз, возвращаясь с работы, не увидел как он ест. То есть как он ест. Пройди я мимо минутой раньше или минутой позже - не увидел бы. Но я увидел.

Он ел чипсы. Чипсы. Из маленького такого, двадцати пяти граммового пакетика. Единственная его еда, видимо, за целый день. Или два. А то и три. Вы представляете себе, как он ел эти чипсы? ЧИПСЫ. Старый слепой дед и чипсы. Представляете?

А он был рад им. Он ел и плакал. И мне стало противно, а потом страшно, а потом стыдно. А потом я подумал, какая же я все-таки сволочь. Потому что сначала мне стало противно. © ___romeo___

Когда недавно мы устроили литературный конкурс и писали о любви каждый на листочке а4, я закончил свой набросок просто:


И сейчас я улыбаюсь. У меня болит сейчас каждый миллиметр кожи и внутренностей, но я улыбаюсь. Сейчас я уйду в душ и буду мыться. Струи воды будут течь по мне, а я буду гортанить рот улыбкой. Потому что я улыбаюсь. Я улыбаюсь потому что. И вопреки. Я улыбаюсь. Потому что я уже всё написал на том мятом листочке а4, под звон чайных ложек. Я всё это уже написал.

Так вот, я улыбаюсь. Мне очень плохо. Как никогда и как всегда. Мне очень плохо. Тут только моя вина и больше ничья. Я слишком беден и нищ чтобы покрыть все свои долги перед тобой. Я просто улыбаюсь.

Послушай, я скажу немного грубо, немного резко и немного колко. Но я всегда хотел сказать это именно так. Сказать стоя в клубах сигарного дыма, кружась в страстном танго и холодея при звкуах блюза одновременно. Сказать это, отставив в строну дорогой виски и чашку кофе. С хрипотцой чуть сказать и дрожью заметной только тебе. Обнять за талию и чуть склонив голову сказать:

— Я люблю тебя, сучка. Как никого люблю тебя, моя драгоценная дрянь. Моя первейшая из дур и задниц, моя величайшая умничка, я люблю тебя. Как никого и никогда.

жизнь на кромке твоих волос

Жизнь, как капли водки в пустой бутылке. Перетекают одна в одну, стараясь слиться во что-то одно большое, целое; стать значимой частью происходящего, немеющего какого-либо смысла. Стремятся сблизиться — на взрыд, на взрыв, на век. Зачем, почему, кому всё это? Тебе, мне, ему, ей? Нам?! Ну, уж нет. Так странно находиться на краю постоянного срыва, ухода, разветвления, отчуждения, слияния и превращения в каплю водки; связывать себя с миром колючей проволоки глаз, плести узлы из этих вдохов, меняться вместо того чтобы менять, кричать чтобы молчать, умирать чтобы жить.

Куски ваты закроют мои глаза, я стану подобен облакам июльского моря. Всё станет своим. Всё встанет на свои места. Ррраз и с щелчком я стану обгорелым, щербатым кирпичом среди белых стен.

Ты пробовал жевать свои нервы?

с него стекли

Ты всегда будешь один. Тебе никогда не станет легче. Вся твоя жизнь будет блужданием в ночи в поисках. Чего-то. Кого-то. В поиске того места, которое сможет стать твоим домом. Место, где уже не будет нужно иметь мириады масок и лиц. Не нужно будет нацеплять грим уверенности и гордости на уставшее лицо. Всё будет тщетно в этом доме. Ты просто будешь собой.

Быть собой. Ха. Ха-Ха. ХА-ХА-ХА. Классная фраза, ты не находишь, а? Я буду называть тебя "детка", я буду говорить тебе "знаешь", а вокруг будет только пустота. Да, вернейшая из всех подруг, Мадам Абсолютной Тишины. А мы с ней, знаешь детка, неплохо станцевались, спелись и спились. Я ни дам ни цента в дань авангарду, я не философ и не получаю деньги ни за что. Я долбанный странник, детка, заблудившийся в перепутьи миров, нацепивший тамплиерский плащ и перемазавший его пылью вечных дорог.

Когда-нибудь ты состаришься, по тебе будут всё реже скользить взгляды, кожа одрябнет и обвиснет, глаза потускнеют и станут влажниться при каждом остром слове. А я... А я буду вечно молодым. Я буду вечно болен. Болен собой, молодостью и пустотой. Я буду свеж и юн, мои глаза также будут конвоировать проходящих людей до первого угла, мои руки будут нежны и чувственны, тело сохранит отпечаток Олимпа, а высокий лоб будут резать пять глубоких морщин. Их не будет под глазами и в уголках губ, их там не будет. Будут на лбу. Вечным клеймом моих странствий, рабской отметиной.

давай, Давай, ДАВАЙ - бей, кричи, режь. Я буду смеяться, ай эм имморталити аз ит из. Холодная и отчужденная. Я обелиск на твоей могиле, детка. я расстрельный ветер ноября. Я смит энд вессон в руках осени. Я гулкий удар топора по твоему черепу, детка, в лапищах зимы. Я не весна и не лето. Я грязь и лужи, что целуют шайни бутс, проходящие по ним. Я пустые парки и перегоны. Разруха, война, чума и пир. Всё сразу. Без остатка. Надрывно, трепетно, краеугольно.

Когда-нибудь ты состаришься, детка, состаришься и умрёшь. А я буду жить. Не может умереть вечность моих мыслей, не может умереть вечность моих антрацитовых вен, не может умереть вечность моих болотных глаз, не может умереть вечность моих пепельных надежд, не может умереть вечность моего Ничто.

Когда-нибудь ты состаришься, детка, состаришься и умрёшь. А я буду жить. Буду жить и блуждать в ночи, заглядывать в окна и пытаться найти в них...

/repeat.

Я строю города из сахарных кубов. Рафинад становится небоскрёбными центрами и трущобными халупами. Соль превращается в реки, спички — в мосты. Копошится и бежит человеческий поток молотого перца. Кипящий чайник перистыми облаками, лампа солнцем, спинка дивана горами. А потом, — РРРРРАЗЗ! И моё тело, одуревшей от боли, Годзиллой расхуячивает этот мирок ко всем ебеням. РРРРАААААЗЗЗ! И нет ничего, удар, ещё, в себя, тебе, мне, себе, сдохни тварь, нет тебя, нет меня, нет себя. РРРРАААААЗЗЗ! Девушки, вечерние платья, белые рубашки и закатанные рукава, чёрный жемчуг на стеклянном полу, лёгкий лаундж, зачёсанные назад волосы, сигареты в мундштуках. РРРРААЗЗ! Виски об угол стола, голые пятки на расколотую бутылку дешёвого вина, сигареты до отхаркивающегося кашля, ночи, дни, недели... РРРААЗЗ! Четыре куба под кожу, себя в лоскуты, NO FUTURE! и полетели. РРРАААЗ! РАЗ! Раз! раз!

Простите, Графу сегодня плохо.

мне хочется крикнуть, чтобы задрожали стёкла — только услышь. мне холодно, я потерял все свои страхи. эй, где ты, почему ты, как ты, эй, слышишь, мне не больно, я и её, боль свою, потерял. мне в волосы носом уткнуться можно? в глаза смотреть твои можно? - украдкой, чтоб не спугнуть, одним лишь, щурясь, смеяться краями только, улыбкой нежить рассветное солнце, дышать в унисон, овевая крылья носа, молчать и не помнить, сказать всё как было, что всё уже там, куда я никогда не вернусь, что там за оградой могильной не я лежу вовсе, а друг мой, погодка, ушедший на встречу закату вперёд по игле, туда где не будет уже никого, где всё уже пройдено, стоптано, сдавлено, сожжено. и там под ножом распластан на сером ватном асфальте тоже не я. не я погибал, не я был убит, не я покончил с собой в одночасье решив, что смысла больше уж нет и всё решено. не я корчился от спазмов на матрасе продавленном, не я разрывал пелену стоном резким, как выстрел, что птицу с ветки свалил, напугав всех в округе. все они там, я всё ещё здесь. они приходят зовут, говорят, что там всё-таки чуточку лучше, чем тут, корчась от ужаса смотреть на них, приходящих, блуждающих, зовущих меня в моей же квартире, что мне будет теплее в аду, чем на прокуренных балконах с малознакомыми и только, что мне уже в общем-то нечего терять и бояться, что я уже по частям перебрался туда, но что-то всё ещё держит. не знают, плечами жмут и смотрят волками, понявшими, что я скорее нигде; что что-то не то во взгляде моём и в дыханье, в хрипе бронхов радио волнами и в мутности глаз моих тоже что-то не то. послушай, больными глазами собаки, дай мне воскреснуть в твоих, и плевать, что всё было правдой, не я был всё-таки я, но так не хочу возвращаться и видеть людей с глазами дохнущей рыбы, что решили вернуться сейчас и с собой увести навсегда.

мне в волосы носом уткнуться можно?

Им всем далеко за сорок, есть молодые, но их меньше. Лица, как мочёный хлеб, волосы — взъерошенная ноябрьская трава, борозды вспаханных морщин, усталая сгорбленность спин, пожухлость суженных плеч.

Они пьют с утра, зачем-почему — I don't know, baby — они танцуют танго на заплёванном асфальте, они смеются, они забыли, что такое обсценная лексика — простая русская речь с тягучими чернозёмными гласными, простые русские люди с обесцененными судьбами.

Мы глядим на друг-друга, как провинившиеся собаки из корейской семьи. Они — бывшие интеллигентные люди, люди без определённого места жительства, а я...

«Смотри — говорящее быдло»!

Давай, больше не будем ссориться, забудем о наших нехватках, будем молчать об этих пылинках, давай, проглотим их горькой таблеткой, запьём грейпфрутовым соком.

Давай, больше не будем хмуриться, сводить брови опрокинутым домиком, шипеть словами колкими, сплёвывать на пол обидами громкими, сопеть, выдавая марш funebre нашим жизням. Давай, улыбнёмся наивно, апрельски.

Давай, больше не будем истерик закатывать часовыми пирами на всех кто сможет услышать. Давай любить ударяясь глазами о кожу, ногтями царапать нежное "лю".

Давай, больше не будем молчать сердцами с размаху, давай, перестанем быть даффнес и снова услышим как бьются ресницы волнами.

Давай, всё бросим, запрёмся на кухне, будем варить глинтвейн, смеяться над каждым и каждой. Давай, сосчитаем все звёзды, собьёмся, сойдёсмся на том, что луна всё также одна сиротливо, а нас — всё ещё двое.

Загаженная маленькая кухонька — пол не мытый, крошки повсюду, круги от растворимого кофе на скатерти, липкие пятна куда не ткни, мутные стёкла, воздух затхлый и оплёванный; под столом, забившись в самый дальний угол, так что от мира осталась лишь одна маленькая щель, между дохлым тараканом и банками с солёными помидорами, лежит в старом халате Он — тёмный властелин, амфетаминовый король, герой арматуры и гроза всея быдла.

Белый Господин сегодня грустнее обычного — забыт, заброшен, одышка от веса. Корону забрали опять же. Да и жубы, хоть и не жмут больше, но болят, суки, что твоё тело во время операции без анестезии. И не позвать никого — разбежались, и не спросить, и не смолчать. И рык идёт невообразимый из-под оттуда — то про Вертинского выплюнет в воздух, то отхаркнётся чем-нибудь скомканным, трёхтысечезнаковым, бредит, мечется, не знает куда унять себя.

— Не потерплю! Докажу! Накажу! Все увидите у меня! Хи-хи. Ха-ха. Будут вам смешочки, юморочки, прикольчики! Градус! Сафари!

Эстерика, одним словом. И вот я, значится, стою такой простой в проёме кухонном, простой и красивый, как дверной косяк, и жалко мне его. Слёзы текут по моему смуглому, землистому, обветренному лицу и растворяются в густой, косматой бороде. Жмётся у груди у меня всё, щемит душу русскую от зрелища этакого, невмоготу прям...

"Эх, тяжол нынча барин пошол", — кое-как, вытаскиваю этот мучной мешок, такой же белый, от страха, и такой же большой, оглядываю его, охватываю буйну главушку молодецкую мозолистыми руками своими да и целую в макушку самую его, и по-доброму так, по-отечески говорю:

— Ну, что? Доигрался, сучонок? Сейчас ты у меня мигом поверишь в старость.

Удар. Хруст. Кровь.

Кое-как оттеревшись, сажусь на стол, лезу за махрой, делаю папироску, курю, покачивая стоптанными кирзачами. Вот и всё, мой мальчик, больше не будет страшно. Вот и всё, мой мальчик, всё закончилось. Скоро тебе приснятся солнечные сказки.

Тушу окурок о взмыленный, юношеский зрачок, в котором мечется хазарская степь и ковыль гнётся от конских копыт, и опускаю твои тяжёлые веки. На прощанье крещу тебя по-христиански размашисто, по-русски широко — и выхожу.

Выхожу из студёной избы на окраине столицы, вдыхаю ночной воздух.

— Господи, какая изумительная ночь!

Я выхожу на балкон, на мне зеленовато-шёлковая сорочка на распашку, рукава закатаны до локтя, и я так прекрасен в этот вечерний час, что хочется пожулым, лежалым на солнце, помидором сморщиться всей кожей и всем мясистым нутром, от этой красоты.

Я выхожу на балкон, прохладный ветер с залива будет трепать волосы, убраные в хвост и плотно перетянутые зелёной резинкой. Зелёные тополя будут нести мне в лицо останки спиленных облаков, я буду дрожать, мои соски будут твердеть, по телу будет разливаться хмель, бутылка виски будет укорно смотреть с подоконника, а стакан будет отражать гранями всеми меня.

И в каждой грани буду тот же я, и всё это будут грани одного стакана. Они не будут разными, они будут в точности, до последней капли на стенках, одинаковыми. И в каждой буду я. Я буду казаться себе лучше, чем всегда. Чем когда-либо из всех этих дней и ночей. Мне будет чудиться рассвет новой жизни, хлопки ресниц приблизят закат другой.

За эти месяцы после, я стал старше, я постарел лет на десять, я закрылся, я остыл, я покрылся колким инеем — "не трогай меня, я опасный, я могу укусить, не подходи — будет больно" — в моих глазах больше не пляшут язычки романтического пламени, в них не осталось место мечтам из сахарной ваты; они превратились в болото — в серо-зелёную, охристую топь.

Мой голос стал грубее, в нём ещё больше бархатного блюза, чем раньше. Я могу споить тебя парой слов, я могу задурманить одной буквой, я могу отравить тебя одним звуком. Хочешь я спою тебе? Я не умею петь, у меня нет слуха, у меня нет голоса, но у меня столько блюза для тебя и столько виски в стакане, что я могу быть кем угодно из этих дабл-стоповых героев.

От чего же ты молчишь, моя холодная, моя зимняя? Сейчас белые ночи, и тут не видно тебя. Только то самое, безбрежное небо. И в воздухе носится запах последнего талого снега, других миров, другой жизни, другого меня, той же самой тебя, и чего-то ещё такого, что сводит меня с ума и не даёт оторвать глаз от граней этого стакана.

Не увидишь. Не услышишь. Не вдохнёшь. И слава Богу! Только, пожалуйста, научи меня верить, что всё так и есть.

В пьяном угаре танцуя, разбивая бутылки и стёкла битой, я могу цитировать Кафку кусками, голове своей на прокормку, но только не вам и только не вашей...


А пока что... В пьяном угаре танцуя, разбивая бутылки и стёкла битой...

И Спросивший меня, чем отличается грех от порока, что противоположно божественности, и что такое настоящее зло, да получит ответ свой, да раскроет уши свои, дабы услышать отповедь мою, да найдёт в себе сознание, дабы воспринять сказанное мной.

Представь себе человека, Вопрошающий, с двумя кошелями по обоим сторонам от пояса своего. В правый монетами золотыми будет падать молчаливая добродетель, в левый — горным ручьём звенящего серебра, обжигающим песком сыпаться будут грехи. И то, что будет подрезать правый кошель, мы назовём пороком, а то, что левый — малодушием. И то, что будет латать кошель правый, откликнется на глупость, и то, что затеет починку левого, всегда отзовётся на честность.

В пути своём, Вопрошающий, представь себе дорогу, а по краям, вместо дерев высоких и тенистых, представь нищих и юродивых, тянущих к тебе руки свои в надежде на медяки, что можешь им ты дать. И прежде медяками зазвенят мысли твои. Безразличие, страх, ненависть, притворность. Бумажный огнетушитель для вспыхивающей, с каждой секундой всё ярче, ласкающейся лезвием ножа у горла твоего, Бездны. Шаг и дело по голосу Крови — есть божественность. Шаг и дело по воле Сердца, вопреки звону поясных кошелей, — есть божественность. Шаг и дело по воле себя самого — есть Божественность настоящая.

И тот, кто захочет спастись — есть зло. И тот, кто хочет умалить левый кошель; и тот, кто хочет приумножить правый — есть зло. И тот, кто прежде чем Поступить, голод духовный утоляет мыслию алкающей, — есть зло.

Но тот, кто может лишь правым глазом видеть Рай, а левым — Ад — есть Зло настоящее.

Открой оба глаза, Вопрошающий, и узри...

Ты знаешь, что такое, когда уходят люди. Уходят от тебя в твой смертельный уголок ноябрьских дождей. Уходят каплями по клавишам старого рояля, уходят осыпавшимися лепестками роз, уходят мартовским вечером, уходят январской вьюгой, уходят морозами по стеклу, уходят лучами рассвета, уходят рыжими фонарями, уходят фиолетовым небом, уходят, уходят, уходят.

И в твоей голове крутится только одно слово - никогда. Никогда уже не будет того тепла, того света и того счастья, какое было от них. Никогда ничего уже не будет. Никогда никто не вернётся. Никогда ничто не повториться. И тебя тресёт, ощутимо трясёт, трясёт так, что буквы прыгают перед глазами; так, что сигарета пляшет в руках; так, что чашка выбивает чечётку на блюдце.

А потом наступает паралич, и ты уже не можешь пошевелиться. И в этой звенящей темноте мировой немоты "никогда" вонзается в твоё сердце, пролетает на вылет, разбивается о раму окна и осыпается пеплом на белый подоконник. А вместе с ним осыпаешься и ты, сползаешь по стенке вниз и взрываешься на миллиард пожелтевших фотографий, дождей, имён, лиц и рук.

на закате ещё так хочется думать разрывая свою память как целлофановую оболочку сигаретной пачки позволить себе ещё чуть-чуть буквально ничего а взгляд уже скользит по лицам мимо гнусных улыбочек даваемых взаймы под проценты отборного мата из глубин подсознания доставать кроликов всех мастей на праздничный ужин в честь преодоления очередного барьера извечной некоммуникативности да и с кем если взаймы и под проценты или мимо что реже но удовлетворяет сполна изголодавшегося по невниманию на подоконнике до утра с одной сигаретой и кофе уже остыл подёрнулся ледком разорвал оболочку и выплеснулся в лицо проходящему в туалет соседу приснившемуся ещё неделю назад и только


Читаешь быстро и перед глазами летит диафильм-электричка.

Ты говоришь, "власть", "законы", "управляют", "нельзя преступить". Нет, детка, всё немного не так. Всё совсем по-другому.

Эта власть далеко от тебя, ты видишь её на экране своей плазменной панели, мельтешащую и говорящую на языке мёртвых рыб, она глядит на тебя, застывшими, мемориальными фотографиями, с первых полос утренних газет — немного с укором, немного с вызовом. Она идёт рядом с тобой по касательной, далёкой искрой туманного рассвета.

Забрось свою машину утром и прогуляйся со мной до любой остановки, до любой станции метро. Там будет бродить, стоять, сидеть, курить, искоса поглядывать друг на друга Настоящая Власть. Она будет гореть тысячами одинаковых глаз, съедающих твой модный костюм и твою щёгольскую улыбку. И с одного полуповорота этой гидры тебе уже нигде нельзя будет скрыться от неё и её правил.

Встать, опережая будильник, на десять минут, повиснуть на поручнях автобуса, втиснуться в вагон, наполненный запахом "после вчерашнего"; просачиваясь сквозь сердцевину толпы офисных простейших, добраться до своей рабочей клетки, просидеть за бессмысленной бесконечностью рутины и повторить путь по обратной дуге, замкнув её кроватью, кошмарами, будильником.

Ни о чём не думать. Ничего не пытаться изменить. Ничего и никогда. Существовать, следовать и самому вносить кровь, пот, страх, равнодушие в правила Настоящей Власти. Власти, имя которой — общественное мнение.

Детка, я так боюсь незашторенных окон...

Знаешь за что я в особенности благодарен Богу? За то, что он послал в этот мир женщин с глазами цвета среза сандалового дерева. Тонкими нитями проходят они сквозь меня, стягивают моё больное сердце прочными сетями, не дают спокойно вздохнуть. Но мало что было слаще этой асфиксии.

Малахитовый свет веселья наполнял меня и давал сил продолжать, сочная зелень южных лесов отгоняла стужу жизни, а мятная нега ночного похмелья растворяла боль.

Терпкая отрава полыни этих глаз так приятна была по утру, сумеречные болота дворов были моей колыбелью, а травянистая прохлада низин моим приютом в минуты смерти.

Сумасшедшая тоска, прораставшая из трещин асфальта, топилась в изумрудной росе васильков, а в далеке, где-то там, уже брезжил пропускной свет светофорного окна.